Лицо, которого не было: как портрет Абылай-хана собрали в Дрездене в 1943 году

Есть фигуры, которых нация знает слишком хорошо, чтобы знать по-настоящему. Абылай — именно такой случай: университет, проспекты, аэропорт, купюра, портрет в кабинете. Образ настолько отшлифован, что перестал быть предметом исследования и стал предметом мебели.

Интервью Жамбыла Артыкбаева — попытка вернуть Абылаю статус исторической проблемы. Это не сенсационное «разоблачение»: Артыкбаев работает внутри традиции, опираясь на толғау Бухар-жырау, на Үмбетей-жырау, на статью Шокана Уалиханова, на российские и китайские архивы и на антропологические работы своего учителя Оразака Смагулова. Но выводы, к которым он приходит, для массового читателя звучат почти еретически.

Разберём их по порядку — и там, где историк выходит за пределы доказанного, скажем об этом прямо.

1. Портрет: два чужих лица, склеенные в нацистской Германии

Самое обескураживающее утверждение интервью касается не политики, а картинки — той самой, по которой Абылая узнаёт каждый школьник.

По версии Артыкбаева, канонический портрет появился в 1943 году в Дрездене. В составе Туркестанского легиона был поэт Мажит Айтпаев, написавший поэму об Абылай-хане; её собирались напечатать в легионерском журнале на тюрки. Для оформления понадобилось изображение хана — а изображения не существовало. Легионеры искали в дрезденской библиотеке, ничего не нашли и собрали портрет из двух других: черты лица взяли у Шокана Уалиханова (по преданию, Шокан был похож на своего прадеда), одежду — у Жангира, последнего правителя Букеевской орды.

Проверяемая часть здесь — то, что прижизненных изображений Абылая действительно нет; всё остальное держится на устной памяти эмигрантской среды и требует архивного подтверждения. Но даже как гипотеза это сильный сюжет: главный визуальный символ казахской государственности XVIII века, возможно, создан в XX веке, в эмиграции, людьми, у которых не было ни родины, ни архива — только потребность в лице.

Что говорит череп. Оразак Смагулов вскрыл захоронение в мавзолее Ходжи Ахмеда Ясави и восстановил облик хана по черепу. Получился старик под семьдесят: рост около 165 сантиметров, среднее телосложение, не богатырь. Лицо деформировано — у Абылая был пародонтоз, зубы выпали полностью. Ровесники-құрдастар, которым по казахскому этикету позволено шутить над ханом, звали его «опырық» — беззубый.

Артыкбаев добавляет к этому мысль, которая стоит целого абзаца учебника: чтобы стать батыром, не нужны два с половиной метра роста и двести килограммов веса. Выносливость — свойство среднего сложения.

2. Сирота, за которым присматривала элита

Официальная дата рождения — 1711 год; Артыкбаев настаивает на 1713-м, и это меняет арифметику всей ранней биографии.

Родословная выглядит так. Дед — Жолбарыс Абылай, правитель Саурана, получивший прозвище Қанішер («кровопийца») после того, как убил на поединке Кайып-хана. Поводом стал провальный поход 1717 года: тридцатитысячное войско ушло воевать с джунгарами к Аягозу, севернее Балхаша, тогда как основные джунгарские владения лежали южнее, по Или. Кайып вернулся с четырьмя нукерами. Простые казахи султана-төре судить не могли — за это взялся человек того же сословия.

Прозвище, поясняет Артыкбаев, связано с воинским обычаем: убив врага, надо отпить его крови, иначе дух убитого будет преследовать убийцу.

Расправа расколола ханский род. Семья Жолбарыса ушла в Ургенч — в хорезмскую смуту, где сталкивались казахи, туркмены и местные узбекские племена. Будущему хану, тогда Абильмансуру, было около пяти лет. В 1724 году семью вырезали; мальчика спас аталык Ораз — по преданию, спрятал под казаном. Одиннадцатилетнего его вывезли в Туркестан, уже охваченный последствиями джунгарского вторжения 1723 года — Ақтабан шұбырынды. Следующие семь лет, с 11 до 18, он прожил у Толе би под именем Сабалак — инкогнито, среди табунщиков.

И вот здесь Артыкбаев делает ход против общепринятого нарратива. Эпос, говорит он, преувеличивает сиротство. Аталык в казахской традиции — не нянька, а заместитель отца: он отвечает не только за выживание, но и за учителей. О происхождении мальчика, по мнению историка, знали Бөгенбай-батыр и Бухар-жырау, то есть военная и идеологическая верхушка Среднего жуза. Мальчика не бросили — его вели.

Аналитически это важнее, чем кажется. Миф о сироте-табунщике, поднявшемся из ничего, работает как легитимация личных заслуг: хан велик не по крови, а по делам. Версия Артыкбаева возвращает Абылая в институциональный контекст — в мир аталыков, биев и жырау, где будущего правителя готовят системно. Первая версия красивее. Вторая объясняет, откуда у «табунщика» взялись военная подготовка, дипломатические навыки и мгновенное признание элитой.

3. Поединок как социальный лифт — и как работала власть в степи

1733 год: Бөгенбай-батыр идёт вглубь Джунгарии. Двадцатилетний Абильмансур напрашивается в поход и выходит на поединок против Шарыша — близкого родственника хунтайджи. Выходя, он выкрикивает боевым кличем имя деда: «Абылай». Голову противника привязывает к торокам и бросается в ряды противника. Сцена описана и у Бухар-жырау, и у Үмбетей-жырау — последнего называли «сұрқылтай» Абылая, то есть глашатаем, доносившим до народа ханское слово.

В 1734 году его признают султаном. Место — Баянаул, берег озера Сабындыколь, утёс, который до сих пор зовут скалой Абылая. В удел дают три родовые единицы Аргынской конфедерации: Атыгай, Карауыл и Канжыгалы — то есть Кокшетау, Северный Казахстан, Ерейментау.

Дальше следует терминологическое уточнение, которое стоит вынести отдельно, потому что оно объясняет устройство власти лучше, чем определение «военная демократия». Султан — должность правителя улуса. Хан — только тот, кого избрали в Туркестане, у мавзолея Ясави, с чтением хутбы и коллективной клятвой. Всех остальных в быту тоже могли назвать ханами, но это «кельте хан» — «короткий хан», по функции ближе к областному акиму.

Абылай был улусным султаном тридцать семь лет: с 1734 по 1771 год. Всё, что мы называем его победами, он одержал в статусе полевого командира.

4. Плен, который оказался капиталом

Контекст пленения — 1740 год, Оренбург. Казахскую делегацию возглавляет старший хан Абылмамбет, российскую — генерал-лейтенант Урусов, ногайского происхождения, обрусевший, только что подавивший башкирское восстание Карасакала. Стороны подписывают соглашение; башкирского вождя обещают выдать.

Джунгары читают это как разворот казахов в сторону России — и отвечают серией рейдов: по Иртышу Септен-нойон, на юге Менжи-батыр, в центре — старый вояка Жалбаң, хорошо говоривший по-казахски и знавший степь. В 1741 году Абылая берут во время охоты с ловчими птицами.

Дальше начинается самое интересное. Сначала его держат в Ташкенте, тогда под протекторатом Джунгарии: султан сидит на ослике у городских ворот. Затем везут в ставку Галдан-Цэрэна — и там режим меняется на свободный. Присматривать за ним ставят Амурсану, ровесника; тот берёт за пленника личную ответственность — казахи назвали бы это «кепіл болу». Они становятся друзьями. Абылай учит калмыцкий — языки, замечает Артыкбаев, близкие; месяца достаточно, чтобы заговорить.

В 1743 году казахская делегация подписывает с Джунгарией военный союз. Абылая освобождают, аманатом вместо него остаётся Абильфеиз, сын Абылмамбета, — с молодой женой, нукерами и прислугой. Хану дают невесту из правящего дома — Топыш ханым. Её сын Касым станет отцом Кенесары.

Реакция соседей показательна. И Петербург, и Пекин встревожены: два последних кочевых военных народа Центральной Азии заключают союз. Джунгары к тому же располагали артиллерийским производством, которое им поставили пленные шведы — Густав Ренат и его товарищи, попавшие к джунгарам после Северной войны; Ренат, по словам Артыкбаева, вернулся домой богатым человеком (в европейской литературе он известен как швед, проведший в Джунгарии 1716–1733 годы и уехавший вместе с женой-шведкой).

Отдельно Артыкбаев снимает вопрос, который для современного читателя выглядит естественным: не считался ли вернувшийся из плена «завербованным»? Нет. Подозрительность к бывшему пленному — европейский и советский рефлекс XX века, спроецированный назад. В степи плен был обычной частью биографии, а связи, приобретённые в плену, — политическим активом. Именно так их Абылай и использовал.

5. «Джунгары не были чудовищами» — самый спорный тезис интервью

Здесь Артыкбаев говорит вещи, за которые в казахском фейсбуке бьют.

Образ джунгар как коварного, кровожадного врага, устроившего геноцид, по его мнению, сформирован советской историографией и обслуживал конкретную задачу: обосновать присоединение Казахстана к России как спасение. Аргументы историка:

• Антропологически казахи и калмыки неразличимы. Он отличит казаха от узбека или кыргыза, но не от калмыка.

• Общая материальная культура: тесто вроде баурсака, домбра, песенная традиция.

• Матримониальная статистика на самом верху: из двенадцати жён Абылая семь были калмычками. Его собственная прабабушка, говорит Артыкбаев, тоже была калмычкой.

• В номенклатуре казахских родов сохранились названия с корнем «калмак»; есть целые районы, население которых калмыцкого происхождения.

• Столкновения имели структурную, а не этническую природу.

Последний пункт — самый сильный. Артыкбаев даёт демографическую модель: степь при кочевом скотоводстве нормально содержит миллион — полтора населения; сверх этого начинается нехватка пастбищ, потому что хозяйству нужен длинный маршрут кочевий и чёткий цикл зимовок и сезонных пастбищ. Тысяча лошадей — примерно тысяча километров кочёвок. Добавьте джут, после которого гибнет скот (он предшествовал Ақтабан шұбырынды), — и миграционное давление становится неизбежным. Цепочка тянется дальше: маньчжуры, захватившие власть в Китае в 1640-х, давят на ойратов; ойраты идут на запад; русские крепости Оренбургской и Сибирской линий подпирают башкир с севера; башкиры смещаются на юг. Все толкают всех.

Религия конфликт углубила: после Золотой Орды казахи окончательно исламизировались, тогда как калмыки под тибетским влиянием перешли к ламаизму. Иноверец — уже другая категория врага.

Где здесь нужно притормозить. Тезис о «советском изобретении» уязвим: Ақтабан шұбырынды зафиксировано в устной традиции и в дореволюционной литературе, а хозяйственная катастрофа 1720-х — не пропагандистская конструкция. Сам Артыкбаев это признаёт: вытеснение казахов с огромных территорий и упадок экономики он называет фактом. Спор идёт не о том, была ли катастрофа, а о том, была ли она геноцидом или следствием законов, по которым кочевой мир жил тысячелетиями. И оценка «25–30 и более процентов казахов имеют калмыцкую ДНК» — пока экспертное впечатление, а не результат опубликованного популяционного исследования; сам историк тут же сетует, что генетики работают плохо.

6. Геноцид, которого мы почти не заметили

Ирония в том, что настоящее массовое уничтожение в этой истории произошло — только не с казахами.

В 1745 году при неясных обстоятельствах умирает Галдан-Цэрэн. Артыкбаев прямо говорит: скорее всего, отравлен, и не казахами — а кем-то из двух больших соседей. Старшему сыну 18, младшему 12. Лама-Доржи правит до 1751 года, но рождён от наложницы — отсюда шаткость статуса. Начинается гражданская война, нойоны разбегаются: часть — к Абылаю, часть — под руку маньчжуров.

Цин ждал именно этого. И не только ради самой Джунгарии: под её протекторатом лежал Восточный Туркестан — Кашгар, Яркенд, Аксу, Карашар, торговые города, которые Артыкбаев называет главной экономической опорой джунгарского государства.

В 1754–1755 годах цинские войска входят в Джунгарию, пустив впереди перебежчика Амурсану с джунгарскими бунчуками. Дальше — истребление. Артыкбаев говорит: уничтожили почти миллион при численности чуть больше миллиона. В мировой историографии оценки скромнее — численность собственно джунгар обычно определяют примерно в 600 тысяч, а долю погибших от войск, оспы и голода — в районе 70–80 процентов. Порядок катастрофы это не меняет: народ был уничтожен как политическое целое.

Часть уцелевших ушла к казахам — по оценке Артыкбаева, около 250 тысяч человек. Демографически это компенсировало казахские потери эпохи Ақтабан шұбырынды.

И тут — главный стратегический парадокс, который в учебниках теряется. Уничтожение векового врага не было для Казахского ханства подарком. На месте буферного государства встала Цинская империя. Абылай получил вместо соседа-соперника соседа-сверхдержаву.

7. Одиннадцать сражений и место под Астаной, где до сих пор нет памятника

В 1756 году Амурсана, увидев, что делают с его народом, перебегает к Абылаю. Начинается казахско-цинская война — в казахской традиции война с «шүршітами».

Хронология по Артыкбаеву: первое столкновение в мае, в местности Шаганоба (сегодня там пограничная застава). Затем — одиннадцать сражений по классической кочевой схеме: отступил, ударил, отступил. Потери бывали серьёзными: под Каркаралы, на реке Жарлы, цинские командиры рапортовали Богдыхану о пятистах убитых казахах — счёт вели по отрезанным ушам.

Финал — 17 октября, в местности недалеко от нынешней Астаны: Шүршітқырған, рядом Қарауылтөбе и Қандыдара. Из двадцатитысячного корпуса, по словам историка, вернулись живыми около 1600 человек.

Эту цифру стоит держать в статусе версии: она восходит к казахской традиции и не подтверждается цинскими документами, которые о разгроме такого масштаба не сообщают. Но сам факт кампании 1756 года и её остановки на подступах к Сарыарке не оспаривается.

Артыкбаев обращается через камеру с прямой просьбой: поставить хотя бы памятный знак на вершине Шүршітқырған. Для Астаны это, пожалуй, самая недооценённая строка в её собственной биографии: в часе езды от столицы находится поле, где кочевое ополчение остановило армию империи, только что стёршей с карты целое государство, — и на этом поле нет ничего.

8. 1771: наконец-то хан

Абылмамбет, старший хан с 1739 года, умирает — Артыкбаев называет 1769 год (в части литературы фигурирует 1771-й). В 1771 году в Туркестане, у мавзолея Ясави, Абылая избирают ханом трёх жузов. Тридцать семь лет он был султаном; ханом он пробыл десять.

Тот же год — Шаңды жорық, уход волжских торгутов обратно в Джунгарию: 35–36 тысяч семей идут через казахскую степь, теряя людей и скот; часть остаётся здесь навсегда.

К моменту избрания Абылай восстанавливает союз Алты Алаш — три жуза плюс кыргызы, каракалпаки и курама, полукочевое население Ташкентского округа. Этот союз, существовавший при Тауке-хане, распался в годы Ақтабан шұбырынды, когда каждому было не до общих конструкций. Собрать его заново — по масштабу задача не меньшая, чем военные победы.

Десятилетие 1771–1781 годов Артыкбаев называет самым благополучным в казахской истории. Бухар-жырау описывает его тремя признаками: богатство, женитьба без калыма (то есть избыток невест — следствие массового притока людей извне) и сон без тревоги.

9. Между двумя слонами: чего Абылай не мог изменить

Самый неожиданный поворот интервью — макроэкономический.

Артыкбаев напоминает, что к моменту сложения Казахского ханства Центральная Азия уже уходила на периферию мира. После распада Золотой Орды кочевники перестали быть ведущей силой Евразии: тысячелетиями главной технологией была лошадь, но эпоха, в которой это давало преимущество, закончилась. Европейцы открыли морские пути в Индию и Америку, транзитная торговля ушла с континента на океан. А города в этом регионе жили торговлей и ремеслом — без торговли они умирают.

Отсюда его формула: Абылаю досталось плохое наследство. Не слабый народ, а обесценившийся геополитический актив.

Ресурсы при этом были. Левшин в начале XIX века оценивал численность казахов примерно в 3,5 миллиона; экспорт — более двух миллионов овец и 200 тысяч лошадей в год. Экономически всё было неплохо. Политически — два слона по бокам, а казахи, по выражению историка, муха между ними.

Стратегия Абылая, как её описывает Артыкбаев, — играть на противоречиях империй. И его завещание детям: не сближаться слишком с Россией, лучше держаться китайской стороны, потому что Китай не полезет во внутренние дела, а Россия несёт с собой переустройство, реформы и «русский мир».

Здесь читателю стоит быть внимательным вдвойне. Во-первых, это оценка современного историка о современности не меньше, чем о XVIII веке. Во-вторых, реальная практика Абылая была сложнее его завещания: он принёс присягу России в 1740 году и принял цинский титул в 1757-м, оставаясь при этом фактически самостоятельным. Не выбор стороны, а удержание обеих в подвешенном состоянии — вот его настоящий метод. Именно поэтому попытки читать его завет как рецепт для 2020-х годов — публицистика, а не история.

10. Сон о тигре, медведе, волке и лисе

Под конец жизни Абылай, по преданию, видит сон и просит Бухар-жырау истолковать. Во сне он гонится за тигром — тигр исчезает, появляется медведь; за медведем — волк; за волком — лиса; за лисой остаётся мелочь: заяц, корсак.

Толкование жырау: тигр — сам Абылай (имя деда, Жолбарыс, и означает «тигр»). Медведи — сыновья, которые будут драться за независимость. Волки — внуки, то есть Кенесары. А потом наступает время лисы: подданство, российские законы, собственное чиновничество, постепенный отказ от традиции.

Как источник это, конечно, ретроспекция: сон, который «сбылся» ровно по хронологии XIX века, почти наверняка оформлен уже после событий. Но именно поэтому он ценен — как автопортрет политического сознания степи, сумевшего описать собственную траекторию упадка в четырёх образах.

11. Потомки, золото и карта колонизации

У Абылая было двенадцать жён: семь калмычек, пять чингизидок. Первая жена, чингизидка, осталась без имени в источниках; от неё одна дочь. Вторая — Сайман ханым, каракалпачка, дочь известного бека; её сын Уали унаследовал власть, но уже только в пределах Среднего жуза. Третья — Топыш ханым из джунгарского правящего дома. От неё — Касым, а дальше Кенесары и Наурызбай, то есть вся линия национально-освободительной борьбы середины XIX века. По линии Уали — Шынгыс, а от него Шокан Уалиханов. От Тумар ханым, дочери кыргызского бека, — Күгедей, Әлдағай, Сәмен; их отправили на восток вместе с найманами, кереями и кызаями занимать освободившуюся территорию.

Логика этой отправки объясняется степным принципом: пока не взял верховья реки, не называй землю своей. Верховья Иртыша, Или, Эмиля были заняты сознательно. Род кызай, кочевавший в окрестностях нынешней Астаны, ушёл на восток в 1750-х по приказу Абылая — сегодня его потомков в Синьцзяне, по оценке Артыкбаева, около 600 тысяч.

Финальная деталь — про золото и хронологию колонизации. По реке в районе нынешнего Бурабая шла добыча золота ещё со времён Абылая: места добычи держали в тайне, металл шёл в ханскую казну, без которой невозможна дипломатия подарков. Территория была заповедной, охраняли её толенгуты. Россия прибрала прииски к рукам в 1840-х. Бурабай и Щучинск основаны в 1849 году — через два года после гибели Кенесары.

Дата говорит сама за себя: колонизация приходит не тогда, когда решает, а тогда, когда умирает последний носитель суверенитета.

Что в этом интервью нужно проверять

Материал Артыкбаева — сильная, связная, но авторская концепция. Читателю и редактору стоит держать в уме следующее:

1. Дата рождения. 1713 против официального 1711 — позиция историка, а не консенсус.

2. История дрезденского портрета. Широко циркулирует в Казахстане, восходит к памяти легионерской среды; архивного подтверждения в публичном обороте нет.

3. «Почти миллион уничтоженных джунгар». Выше принятых в мировой историографии оценок численности джунгар (около 600 тысяч).

4. Доля калмыцкой ДНК у казахов. Названные 25–30% — экспертная оценка, не результат опубликованного исследования.

5. 20 000 против 1600 при Шүршітқырған. Казахская традиция; цинские источники разгрома такого масштаба не фиксируют.

6. Смерть Абылмамбета. У Артыкбаева 1769 год; в части литературы — 1771-й.

7. Тезис о «советском изобретении» джунгарской угрозы. Полемическое заострение: хозяйственная катастрофа 1720-х подтверждается и досоветскими источниками.

8. Совет «держаться Китая». Оценка, в которой XVIII век неотделим от современной политической рамки.

Зачем это всё

Главный результат интервью — не отдельные факты, а смена оптики. Абылай в изложении Артыкбаева перестаёт быть монолитной иконой и становится тем, кем был: региональным правителем среднего роста, воспитанным элитой, женатым на дочерях вчерашних врагов, ловко использовавшим собственный плен, тридцать семь лет не имевшим ханского титула и всю жизнь удерживавшим равновесие между двумя империями в мире, который уже перестал нуждаться в кочевниках.

Это не менее героическая биография. Просто героизм в ней другого свойства — не эпический, а управленческий.

Материал подготовлен по видеоинтервью историка и этнографа Жамбыла Артыкбаева журналистке Данаре Жумановой: https://www.youtube.com/watch?v=XIKWbpXnLdk

Источники, на которые ссылается в интервью сам Артыкбаев: толғау Бухар-жырау; наследие Үмбетей-жырау; статья Шокана Уалиханова об Абылае; антропологическая реконструкция Оразака Смагулова; «Описание киргиз-казачьих орд и степей» А. Левшина; российские и китайские архивные документы XVIII века; башкирская устная традиция.